СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
ВОСТОКА И ЗАПАДА

СОЧИНЕНИЯ ДИМИТРИЯ КИДОНИСА КАК ИСТОЧНИК ПО ИСТОРИИ ЗИЛОТСКОГО ДВИЖЕНИЯ В ФЕССАЛОНИКЕ ⁰

Восстание зилотов в Фессалонике 1342-1350 гг. — один из наиболее драматичных эпизодов истории Поздней Византии. Он в концентрированном виде продемонстрировал все те вызовы, с которыми пришлось столкнуться империи в последнее столетие ее существования: внешняя угроза, династические усобицы, социальные и религиозные конфликты. Не удивительно, что события тех лет постоянно привлекали и продолжают привлекать к себе внимание специалистов по византийской истории палеологовского периода [Tafrali, р. 225-272; Charanis; Sevcenko, 1953; Werner; Сюзюмов; Matschke, 1971, S. 175-196; 1994; Papadatou; Barker, 2003, p. 16-21].

На первый взгляд может показаться, что фактическая сторона восстания к настоящем времени освещена уже настолько подробно, насколько могут позволить обнаруженные на сегодня источники, да и сами эти источники в подавляющем большинстве своем опубликованы и детально проанализированы. В действительности же тема отнюдь не закрыта и далеко не все связанные с нею вопросы окончательно решены, как недавно показал посвященный ей «круглый стол», который прошел в рамках XXII Международного конгресса по византийским исследованиям в Софии в 2011 г. [Proceedings of the 22^st International Congress, p. 227-238]. О том же свидетельствуют и комментарии к вышедшему в 2013 г. во Франции под редакцией Мари-Элен Конгурдо максимально полному собранию источников по истории зилотского движения [Les Zelots],

Мне же хотелось бы здесь коснуться проблемы описания восстания зилотов в риторических сочинениях Димитрия Кидониса (около 1324-1397 гг.) [Tinnefeld] и прежде всего в его «Монодии на павших в Фессалонике» [PG, col. 640-652, § 1-11] ¹.

Ставший позднее видным государственным деятелем Византии и одним из ее крупнейших интеллектуалов, Кидонис в период восстания зилотов был еще [192] очень молодым человеком, только недавно завершившим свое образование. Он жил с матерью и братьями в Фессалонике и стал непосредственным очевидцем многих трагических событий, связанных с установлением власти зилотов в его родном городе.

Его юность выпала на время гражданской войны (1341-1347) между Иоанном Кантакузином и регентами при малолетнем императоре Иоанне V Палеологе (Анна Савойская, мегадука Алексей Апокавк, патриарх Иоанн Калека). Семья Кидониса, как и большинство представителей фессалоникийской знати, принадлежала к партии кантакузинцев. В 1342 г. в Фессалонике к власти пришли легитимисты — сторонники регентства, именуемые зилотами (ревнителями). Вслед за утверждением в городе зилотов последовали гонения кантакузинцев. Около тысячи сторонников Иоанна Кантакузина из числа местной аристократии были изгнаны из города, а их имущество разграблено. Попытка Иоанна Кантакузина, провозгласившего себя императором в Дидимотике в октябре 1341 г, захватить Фессалонику не увенчалась успехом. Во главе города оказались два человека: лидер зилотов Михаил Палеолог и великий примикирий Иоанн Апокавк, сын Алексея Апокавка.

Однако со временем на фоне падения популярности легитимистов, проводивших репрессивную политику по отношению к местной аристократии, в лагере зилотов произошел раскол, в результате чего на исходе мая или в первых числах июня 1345 г. Михаил Палеолог был убит, а власть в городе сосредоточилась в руках Иоанна Апокавка. Зилотское движение достигло своего пика ² после убийства в Константинополе Алексея Апокавка 11 июня 1345 г. Его сын Иоанн Апокавк решил порвать с зилотами и перейти на сторону Иоанна Кантакузина. С этой целью он направил посольство для переговоров к наместнику города Веррия Мануилу Кантакузину, младшему сыну узурпатора. Соглашение было достигнуто, однако в Фессалонике появился новый лидер зилотов — Андрей Палеолог, выразивший недовольство условиями соглашения и поднявший мятеж. Иоанн Апокавк вместе с гарнизоном поспешил укрыться в цитадели на акрополе. Народ, поддержавший зилотов, захватил крепость и заключил Апокавка и его сторонников в темницу. На следующий день разъяренная толпа сбросила Апокавка и других узников с крепостных стен, растерзала их тела и расправилась с другими аристократами, подозреваемыми в принадлежности к кантакузинской партии. После учиненной резни знати во главе города встали Андрей Палеолог и присланный центральным правительством протосеваст Алексей Ласкарь Метохит. Зилоты продержались в Фессалонике до 1350 г, когда в результате переворота был убит Андрей Палеолог, а горожане окончательно признали власть Иоанна Кантакузина. Такова общая событийная канва зилотского движения, известная нам по историческим и риторическим сочинениям того времени.

Среди этих источников важное место занимают письма и трактаты Димитрия Кидониса, донесшие до нас свидетельства современника о том, что происходило тогда в Фессалонике. Однако то, что Кидонис описал в «Монодии» — наиболее [193] известном своем произведении, посвященном перипетиям восстания, — он своими глазами не видел. В 1345 г. зилотские правители Фессалоники, весьма враждебно относившиеся к нему из-за открыто выражавшихся им симпатий к их врагу — Иоанну Кантакузину, приказали Кидонису под угрозой репрессий отправиться за его дядей, бежавшим из города, и вернуть того обратно. Однако, как признавал позднее сам Кидонис, «то, что выглядело как наказание, спасло жизнь» [Demetrii Cydoniiad loannem Cantacuzenumaug oratio prima, p. 5,19-20], поскольку после его отъезда внутри зилотского лагеря вспыхнул конфликт, приведший к массовым убийствам фессалоникийских аристократов.

На эту трагедию Кидонис, находившийся тогда в Веррии в резиденции Мануила, сына Иоанна Кантакузина, и откликнулся своей «Монодией», дав в ней красочное описание произошедшей бойни, которое особенно часто цитировалось историками. Вскоре появляются еще два риторических трактата, обращенных к Иоанну Кантакузину, в которых также нашли отражение те трагические события.

Остановимся прежде всего на «Монодии», обратив внимание на особенности риторического решения этого сочинения.

Кидонис составил «Монодию» строго по законам траурной речи, известным еще со времен Аристофана [Hunger, S. 132-145]. Композиция этого сочинения состоит из всех необходимых элементов [Hadzis, S. 179-182]: прооймия, энкомия, основной части, включающей плач (θρήνος (греч.)) и рассказ о событиях, и утешительного пассажа (παραμυθητικόν (греч.)). Отступлением от классического канона монодии можно считать слишком сдержанную утешительную часть и разброс элементов плача по разным частям трактата.

Относящаяся к жанру риторических произведений, «Монодия» была предназначена прежде всего для публичного прочтения. Текст ее воспринимался на слух, и перед ритором стояла задача не только удержать внимание слушателей, но и донести до них свою мысль, произвести эстетическое впечатление, передать эмоциональный заряд, заложенный автором в строчки речи. И Кидонис точно следует законам жанра. В духе Демосфена он широко использует риторические вопросы и восклицания для передачи масштаба трагедии. При чтении вслух длинная череда восклицательных или вопросительных предложений создавала иллюзию стенания, надрывного плача.

Так, в начале «Монодии» автор восклицает, используя риторический прием аганактезис: «О все выявляющее и все скрывающее время! О несчастье, затмевающее все когда-либо описанные и свершившиеся беды! О весть, заставляющая умолкнуть всех повествователей и всех сочиняющих плачи! Прославлять ли нам тех, кто по воле судьбы жил в том месте?» [PG, col. 640А-641А, § 2]. Повествование неоднократно прерывается риторическими возгласами: «О попранное благоразумие! О заблудшее безрассудство!» [Ibid., col. 645D, § 6]; «О безумие, позволяющее людям считаться незапятнанными после того, на что они дерзнули!» [Ibid., col. 648В, § 6]; «О убитые! О убиваемые! О те, кого убьют! О оставшиеся в живых!» [Ibid., col. 652В, § 11]. С помощью такого риторического приема автор в буквальном смысле превращает речь в плач.

Дабы усилить впечатление, производимое на слушателей, Кидонис прибегает также к известному с античности приему контрастного изображения родного [194] города «до и после» случившегося. Начиная монодию в традициях древней риторики с энкомия, автор живописует величие и процветание города до печальных событий. В этом ему помогают классические примеры, параллели с античными образами, намеки на «золотой век» древних цивилизаций. Если бы не междоусобная война, то, по мнению Кидониса, «нам бы достались наслаждения золотого века (τα τοϋ χρυσοΰ γένους αν ήμϊν περιήκε (греч.))» [PG, col. 645A, § 5].

Описывая прежнюю Фессалонику, он сравнивает ее крепостные стены со стенами Вавилона, находя ее оборонительные укрепления более величественными, чем укрепления этого легендарного города [Ibid., col. 6410, § 2]. Фессалоника во все времена, по мнению Кидониса, был подобна Геликону, ведь ее жители всегда поклонялись Музам и потому процветали, подобно вечно молодой Гебе [Ibid., col. 644В, § 4]. Ценители мудрости ощущали себя в его родном городе, словно в Афинах в окружении Демосфена и Платона [Ibid.]. Но на смену идиллии пришли страшные времена, когда город погрузился в состояние «войны всех против всех». Для усиления контраста с прежним его состоянием Кидонис использует прием сравнения с образами, имеющими драматические коннотации. Обезлюдевший город, охваченный восстанием, для него хуже, чем Стикс и Кокит [Ibid., col. 640А, § 1].

Рассказ Кидониса о происходившей во время мятежа резне также строго следует правилам риторической традиции, согласно которым рассказ о текущих событиях должен быть представлен через систему образов и понятий античной классики. Поэтому ни в «Монодии», ни в обращениях к Кантакузину, ни в письмах Кидонис не использует современный ему термин «зилоты», на что некогда обратил внимание еще Дж. Баркер [Barker, 1975, р. 290]. Свое отношение к этой партии ритор выражает через античные аллегории. Для него сторонники регентства — это Циклопы и Лестригоны ³. Он сравнивает зилотов с Эриниями, описывая чувство страха людей, против которых мог обернуться гнев восставшего народа: «Словно смерть была предсказана всем, так они дрожали от страха, считая, что станут жертвой эриний» [PG, col. 648А, § 6]. Толпу, выступившую на стороне зилотов, он называет «народом, давно жаждавшим крови (τον δή μον αίματος πάλαι διψώντα (греч.))» [Ibid., col. 645Α, § 5]. В этом же месте Кидонис прямо ссылается Гомера как на источник своих аллюзий. Сравнивая бурлящую толпу народа, подстрекаемую дурными речами, со штормящим морем, он открыто указывает на источник заимствования этого образа: «И поистине он (народ) бушевал, подобно тому, как говорил Гомер, бушует море, приводимое в движение противоположными ветрами» [Ibid., col. 645В, § 5]. Жестокость, с которой была устроена резня в городе, разжигала в толпе низменные чувства, возбуждала жажду новых злодеяний. Аристократы, чудом уцелевшие во время бойни, опасались нового всплеска террора и откупались от восставших, требовавших от них сокровищ Креза (τούς Κροίσου θησαυρούς άπαιτούμεοι) [Ibid., col. 648В, § 6].

Торжество зилотов, учинивших резню, ритор сравнивает с Кадмовой победой и Лемносскими злодеяниями, утверждая, что зверства его современников [195] затмевают известные дотоле случаи насилия: «О как это следует назвать? Победой, которая тяжелее всякого поражения? Мифом покажутся Кадмова победа, лемносские злодеяния и все прежние преступления» [PG, col. 649D, § 10].

Оплакивая печальную судьбу своих сограждан, Кидонис вновь и вновь прибегает к выразительным античным образам: «О те, для кого родина одновременно и могила! О те, кого подхватывает и поглощает, словно волной, буря! О отечество, исказившее имена тех, против кого оно поднялось вероломней Сциллы! О кровь граждан, столь несправедливо пролитая на родине! О город, более горестный, чем весь Стикс!» [Ibid., col. 652А, § 10].

Дж. Баркер, издатель и комментатор «Монодии», даже допустил вероятность того, что автор при описании современных ему событий мог взять за основу тот или иной классический текст-прототип на схожую тему [Barker, 1975, р. 290, п. 10]. В качестве возможного текста, на который мог ориентироваться автор «Монодии», исследователь называет рассказ Фукидида о мятеже на Керкире. Впрочем, эта гипотеза так и осталась гипотезой. На деле, прямых заимствований из Фукидида в тексте Кидониса не прослеживается. Византийский писатель не следует за античным историком ни в построении сюжетной линии, ни в подаче материала, ни в лексических оборотах. Можно с уверенностью сказать, что Кидонис ориентировался на классические образцы, не прибегая к прямому заимствованию и подражанию.

Более того, несмотря на строгое соблюдение канонов риторической традиции, «Монодия» весьма информативна в том, что касается совершенно конкретных исторических фактов. Ее автор четко обозначает основные вехи развития событий, приведших к резне. Он говорит о расколе в городе и о стремлении Иоанна Апокавка установить контакт с императором Иоанном Кантакузином, упоминает о посольстве к Мануилу Кантакузину с просьбой военной помощи. Следом он сообщает, что взбунтовавшаяся толпа двинулась к акрополю, где находились Иоанн Апокавк, солдаты и аристократы, подожгла ворота акрополя, ворвалась в цитадель и пленила Апокавка и его сторонников, а затем разграбила город [PG, col. 644D-645C, § 5]. Кидонис описывает ужасную гибель пленников, которых сбрасывали с городских стен и добивали внизу [Ibid., col. 648С-649А, § 7-8], а затем — резню, прокатившуюся по всему городу [Ibid., col. 649A-D, § 8-9]. Приведу лишь одну пространную цитату, чтобы проиллюстрировать размах бойни, учиненной восставшими зилотами по отношению к местной аристократии: «Как только они перерезали людей у башен, город разделил совершаемое зло: одни становились соучастниками жестокостей, другие наслаждались, будто при виде зрелищ. У одного была разбита голова, у другого сочился мозг. Разрывая живот, они касались того, что велением Бога не позволяется видеть. Одному они повредили бедро, другому сломали позвоночник, третьему вынули руками внутренности. Тот, кто падал сверху, прежде чем достигнуть земли, попадал на мечи и погибал; хуже было тем, кого еще не сбросили, видеть такую смерть и по телам своих друзей представлять, что будет с ними самими после падения. Если же кто-то, упав, оставался полуживым и просил убийц пощадить его, то принимал смерть более медленную и более жестокую. Тех, кто был уже мертв, не замечали. Но против [196] тех, кто еще дышал, каждый поднимал руку. Они убивали всех и различными способами. Для многих даже смерть не принесла покоя их телам. Словно злясь на трупы, что они еще целы, убийцы уродовали их до неузнаваемости, чтобы после этого родственники не могли их найти. Тела бросали одно на другое, повсюду мозги и кровь, пепел и внутренности, камни, мясо и сухожилия, палки и куски тел» [PG, col. 649BD, § 9; Поляковская, с. 82]. Отмечу также: все изложенное Кидонисом ничуть не противоречит тому, что сообщается о тех событиях в другом важнейшем источнике, который, однако, принадлежит к иному литературному жанру и потому свободен от такого количества риторики, как «Монодия», а именно — в «Истории» Иоанна Кантакузина.

Впрочем, не только само по себе повествование Кидониса о происшедшем, но и особенности употребления им отдельных риторических эпитетов могут оказаться информативными для исследователя движения зилотов. В частности, те места, где речь идет о характеристике автором «Монодии» определенных персонажей.

Страшную резню, устроенную в Фессалонике зилотами, Кидонис называет нечеловеческой трагедией (τραγωδίαν άπάνθρωπον (греч.)) [PG, col. 648C, § 7], а их правителей считает подобными тиранам [Ibid., col. 644С, § 5]. В то же время Иоанна Апокавка, одного из зачинателей и лидеров легитимистского движения в городе, автор «Монодии» признает хорошим политиком, который «умело руководил во многих делах многими людьми» [Ibid., col. 645В, § 5]. В соответствии с требованиями риторической традиции, Кидонис выражает свое отношение к архонту Фессалоники в череде классических образов: «это — человек храбрее Геракла, мудрее Пелея, умнее Фемистокла; в отношениях с подчиненными ему людьми подражавший Киру» [Ibid., col. 644D, § 5]. Все эти образы имеют, бесспорно, положительный характер. Очевидно, Кидонис одобряет последний политический поворот Апокавка — к союзу с Кантакузином.

Интересно, что отношение самого Кантакузина к Апокавку, выраженное в «Истории», гораздо более сдержанное. Под его пером Апокавк выглядит человеком не слишком решительным, коварным, непоследовательным. К примеру, по словам автора «Истории», Апокавк, организовав убийство своего соправителя Михаила. Палеолога, возглавлявшего зилотов, объявил было себя приверженцем Кантакузина и начал поощрять аристократов Фессалоники сделать то же самое. Когда же тайные кантакузинцы открыто признались в своих политических предпочтениях, Апокавк изменил свою позицию на прямо противоположную и обрушил на них репрессалии, обложив тяжелой контрибуцией [Ioannis Cantacuzeni, t. 2, р. 571-572]. Как видим, такой портрет довольно далек от канонического образа Фемистокла.

Чем объяснить подобное расхождение? Наложило ли время свой отпечаток на оценки этого персонажа обоими авторами, ведь Кидонис писал о тех событиях по горячим следам, а Кантакузин — годы спустя? Или же Кантакузин судил об архонте как бывший император, исходя из соображений высокой политики, тогда как Кидонис, будучи земляком Апокавка, лучше знал того как человека? Предположения можно выдвигать самые разные, однако окончательный ответ едва ли когда-то будет получен: те, кто мог бы его дать, давно уже принадлежат [197] истории. Вместе с тем, позволю себе сделать следующее небольшое замечание относительно указанного различия в оценках Апокавка.

При прочтении «Истории» Кантакузина трудно избавиться от впечатления, что автор косвенно возлагает на архонта определенную долю ответственности за происшедшее, поскольку резня стала в некотором смысле следствием нерешительности, проявленной Апокавком в ответственные моменты. Кидонис же, напротив, выступает здесь законченным фаталистом, считая, что такое развитие событий предопределено капризной и неумолимой судьбой: «О, как судьба (ή τύχη (греч.)) играючи переворачивает вверх дном наши благие замыслы!» [PG.col. 645А, §5].

Именно судьба, согласно Кидонису, виновна в том, что устои повержены, «граждане унижены, а враги вознесены» [Ibid.]. Она же не позволила сохранить мир в городе и воспрепятствовала приходу военной помощи от Мануила Кантакузина [Ibid.]. Судьба играет с людьми, ее невозможно предсказать. Любой человек может опасаться, что она изменит его жизнь в противоположную сторону. Эту мысль Кидонис выражает в риторическом восклицании: «Кто бы, увидев этих страдающих, не был бы поражен до глубины души и потерял бы рассудок и, остерегаясь поворотов судьбы (τας τροπας τής τύχης (греч.)), не оказал бы им помощь?» [Ibid., col. 648С, § 7].

Опасение перед тем, что Судьба в следующее мгновение может изменить свое течение и повернуть вспять, отражает ее восприятие как чего-то непостоянного и непредсказуемого. Кидонис говорит о «неизбежной, но жестокой Судьбе» (τής δ Αναγκαίας μέν άγνώμονος δέ Τύχης (греч.)) [Demetrii Cydonii ad loannem Cantacuzenum, p. 3,3]. Образ переменчивой судьбы, по собственной прихоти играющей жизнями людей, обращающей мир и покой в распри и бесчинства, является точной передачей древнегреческого представления об изменчивой и капризной τύχη (греч.). Однако «Монодию» Кидонис заканчивает мыслью, что стоит уповать лишь на милость Господа. Он замечает: «Теперь нам следует лишь просить Бога, чтобы он распростер свою руку и снова населил город» [PG, col. 652D, §11].

В своем первом риторическом трактате, адресованном Кантакузину, Кидонис объясняет свое собственное спасение также вмешательством Божественного провидения: «И когда произошло всем известное [резня. - Т. К.], когда погибло столько людей и меня самого разыскивали ненавидевшие меня, я понял, что это Господь, а не человек, отправил меня [в посольство. — Т. К.]... И таким образом, благодаря Божественному провидению (Θεού προνοία (греч.)), я не оказался среди других» [Demetrii Cydonii ad loannem Cantacuzenum, p. 5,19-24]. Если причины перемен к худшему Кидонис объясняет почти всегда изменчивостью Судьбы, то спасение, на его взгляд, находится только в руках Всевышнего. Так естественным образом на страницах риторических трактатов уживались и христианское Провидение, и языческая Тихи. Такой синкретизм — отличительная черта всей византийской риторики.

Говоря о риторических трактатах Кидониса, адресованных Кантакузину, хочу обратить внимание на один из фрагментов, который, как мне кажется, может косвенно подтвердить датировку известного сочинения друга его юности Николая Кавасилы (около 1319-1397 гг.). Последний был непосредственным свидетелем [198] событий в Фессалонике и чудом сумел спастись во время резни на акрополе, укрывшись в колодце ⁴.

Николай Кавасила был автором полемического сочинения «Слово о беззаконных дерзновениях архонтов в отношении священных имуществ» (Λόγος περί των παρανόμως τοΐς άρχουσιν έπίτοίς ίεροΐς (греч.)) [Sevcenko, 1957, p. 91-131], датировка которого до сих пор вызывает споры. Первоначально этот трактат относили ко времени зилотского восстания и рассматривали как документ, отражающий политические и социальные процессы в Фессалонике 40-х гг. XIV в. [Tafrali, р. 225-272]. Однако американский исследователь И. Шевченко, издавший текст, поставил под сомнение связь сочинения Кавасилы с событиями зилотского движения ⁵ и предложил другую дату и другого адресата этой речи ⁶. Как заметил К.-П. Мачке, византинистика до сих пор не оправилась от шока, который случился после того, как поставили под сомнение датировку трактата Кавасилы [Matschke, 1994, р. 20]. Таким образом, этот трактат выпал из круга источников по истории зилотов. Так, в вышеупомянутой публикации источников, выпущенной М.-Э. Конгурдо, трактат Кавасилы отсутствует [Les Zelots,p. 43-48].

Однако, недавно П. В. Кузенков предложил «реабилитировать трактат Николая Кавасилы в качестве важного источника для периода движения зилотов в Фессалонике» [Кузенков, с. 163-164]. Он убедительно показал, что трактат был написан во время зилотского восстания, а адресатами могли быть либо Иоанн Апокавк, либо Андрей Палеолог [Там же, с. 162]. Аргументом в пользу этой точки зрения (кроме приведенных П. В. Кузенковым доводов), на мой взгляд, может служить сообщение Димитрия Кидониса о конфискациях церковного имущества: «Ища пропитания и видя, что все иссякло, они обратили свои взоры на общественные богатства и сокровища святилищ, ибо, они говорили, нужно кормить армию, поскольку враг силен. Так они называли того, кто лучше чем отец для всех людей, кто является защитником своих подданных ⁷. «Не нужно жалеть ничего, что может позволить отбросить врагов». Размышляя так, они разграбили святилища, ибо, похоже, не довольствовались тем, чтобы ограничиться людьми, и посягнули на то, что пощадили даже варвары» [Cammelli, р. 80]. Этот пассаж указывает на случаи изъятия у церкви имущества под предлогом военной необходимости и однозначно согласуется с критикой, которую обрушил Кавасила на архонтов из-за конфискации церковных богатств [Sevcenko, 1957, р. 93, § 6; р. 103, § 24]. [199]

Кроме того, в «Монодии» у Кидониса мы встречаем упоминание о демагогических речах, которыми толпу побуждали к бесчинствам: «и народ, давно жаждавший крови, призывали дурными демагогическими речами к злым действиям (έπίκόρον ταΐς πονηραΐς παρεκάΛουν δημηγορίαις (греч.))» [PG, col. 645Α-Β, § 5]. Нет ли здесь переклички с упоминанием Кавасилой о «вождях народа» (δημαγωγών (греч.)) [Sevcenko, 1957, р. 95. § 10,5]? Этот политический термин, широко используемый в античности, как заметил П. В. Кузенков, редко встречается в византийской литературе [Кузенков, с. 158]. Не исключаю, что в то время в интеллектуальных кругах, в которых вращались и Кидонис, и Кавасила, термин «демагог» мог использоваться применительно к лидерам зилотов. Тот же Иоанн Кантакузин употребил этот термин при описании мятежа в Адрианополе (Andrinople), с которого началось движение в поддержку регентства [Ioannis Cantacuzeni, t. 2, р. 176]. Кажется, трактат Кавасилы пора вернуть в круг источников по зилотскому движению.

Таким образом, риторические сочинения Димитрия Кидониса, освещающие историю зилотского движения в Фессалонике, это — источник, все еще не исчерпанный до дна. Несмотря на их относительно небольшой объем и ярко выраженное соответствие классическому канону, пытливый исследователь может разглядеть за риторическим декором конкретные подробности этого весьма драматичного эпизода истории Византийской империи.

Статья поступила в редакцию 15.05.2014 г.

Литература

Кузенков П. В. Кому адресован трактат Николая Кавасилы «О беззаконных дерзновениях архонтов»?//Византийский временник. 2011. Т. 70. С. 151-164. [Kuzenkov Р. V. Komu adresovan traktat Nikolaja Kavasily « О bezzakonnyh derznovenijah arhontov»? // Vizantij skij vremennik. 2011. T. 70. S. 151-164.]

Поляковская M. А. Освещение Фессалоникийского восстания 1345 г. в памятнике риторической литературы // Византийский временник. 1987. Т. 48. С. 73-83. [Poljakovskaja М. А. Osveshhenie Fessalonikijskogo vosstanija 1345 g. v pamjatnike ritoricheskoj literatury // Vizantijskij vremennik. 1987. T. 48. S. 73-83.]

Сюзюмов M. Я. К вопросу о характере выступления зилотов в 1342-1349 гг. // Византийский временник. 1968. Т. 28. С. 15-37. [Sjuzjumov М. Ja. К voprosu о haraktere vystuplenija zilotov v 1342-1349 gg. // Vizantijskij vremennik. 1968. T. 28. S. 15-37.]

Άγγελόκουλος A. A. Νικόλαος Καβάσιλας Χαμαετός. (греч.) // ζωή και τό εργον αϋτοϋ. Θεσσαλονίκη, 1970. 147 σ.

Barker J. W. The "Monody" of Demetrios Kydones on the Zealot rising of 1345 in Thessaloniki // Μελετήματα στή μνήμη Βασίλειον Λαούρδα. Θεσσαλονίκη (греч.), 1975. Ρ. 285-300.

Barker]. W. Late Byzantine Thessalonike: A Second City's Challenges and Responses // Dumbarton Oaks Papers. 2003. Vol. 57. P. 5-21.

Cammelli G. Demetrii Cydonii ad loannem Cantacuzenum imperatorem oratio altera // ByzantinischNeugriechische Jahrbiicher. 1923. Bd. 4. P. 77-83.

Charanis P. Internal Strife in Byzantium during the 14th Century // Byzantion. 1940. Vol. 15. P. 211-227.

Demetrii Cydonii ad loannem Cantacuzenum aug. oratio prima // Demetrius Cydones. Correspondance/publ. par R.-J. Loenertz. Citta del Vaticano, 1956. Vol. 1. (Studietesti, 186). P. 1-10.

Demetrius Cydones. Correspondance / publ. par R.-J. Loenertz. Citta del Vaticano, 1956. Vol. 1. (Studietesti, 186). 220 p.

Hadzis D. Was bedeutet «Monodie» in der byzantinischen Literatur? // Byzantinische Beitraege. Berlin, 1964. S. 177-185.

Hunger Н. Die hochsprachliche profane Literatur der Byzantiner. Munchen, 1978. Bd. 1. 542 s.

Ioannis Cantacuzeni eximperatoris historiarum libri4 / cura L. Schopeni. Bonn, 1831. T. 2. 615 p.; 1832. T.3. 616 p.

Matschke K.-P. Fortschritt und Reaktion in Byzanz im 14. Jahrhudert. Berlin, 1971. 264 s.

Mutschke K.-P. Thessalonike und die Zeloten. Bemerkungen zu einem Schliisselereignis der spatbyzantinischen Stadtund Reichsgeschichte // Byzantinoslavica. 1994. Vol. 55. P. 19-43.

Monodie sur les morts de Thessalonique (1347?) // Les Zelots. Une revolte urbaine a Thessalonique au 14^е siecle. Ledossierdes sources. Sous la direction de M.-H. Congourdeau. Paris, 2013. P. 112-121.

Muresan D. I. Pourquoi une nouvelle datation du massacre de Faristocratie de Thessalonique? // Proceedings of the 22^st International Congress of Byzantine Studies. Vol. 2 : Abstracts of Round Table Communications. Sofia, 2011. P. 227-228.

Pupadatou D. Political Associations in the Late Byzantine Period: The Zealots and Sailors of Thessalonica // Balkan Studies. 1987. Vol. 28. P. 3-23.

PG — Patrologia ecursus completus. Series graeca/ed. J. P. Migne. P, 1863. Vol. 109. Col. 640-652.

Proceedings of the 22^st International Congress of Byzantine Studies. Vol. 2 : Abstracts of Round Table Communications. Sofia, 2011. 303 p.

Sevcenko I. The Zealot Revolution and the Supposed Genoese Colony in Thessalonica // Προσφορά εις Σ. Κυριακίδην. Θεσσαλονίκη. 1953. Σ. (греч.) 603-617.

Sevcenko I. Nicolas Cabasilas' «Anti-Zealot" Discourse: A Reinterpretation // Dumbarton Oaks Papers. 1957. Vol. 11. P. 79-171.

Sevcenko I. A Postscript on Nicolas Cabasilas' «Anti-Zealot» Discourse// Dumbarton Oaks Papers. 1962. Vol. 16. P. 403-408.

Tafrali O. Thessalonique au XlVe ciecle. Paris, 1913. 312 p.

Tmnefeld F. Das Leben des Demetrios Kydones // Demetrios Kydones. Briefe / Uebers, und erl. von F. Tinnefeld. Stuttgart, 1981. T. 1. Bd. 1. S. 4-52.

Werner E. Volksstroemliche Haretiker oder sozial-politische Reformer ? Probleme der revolutionaeren Volksbewegung in Thessalonike 1342-1349 // Wissenschaftliche Zeitschrift. Leipzig, 1958-1959. Bd. 8. S. 45-83.

Les Zelots. Une revolte urbaine a Thessalonique au 14^е siecle. Le dossier des sources. Sous la direction de M.-H. Congourdeau. Paris, 2013. 199 p.

Комментарии

0. Статья подготовлена при поддержке гранта РГНФ № 14-01-00025.

1. Монодия переведена на ряд европейских языков [Barker, 1975, р. 291-300; Поляковская, с. 79-83; Monoclie sur les morts de Thessalonique].

2. В научной литературе пик зилотского восстания традиционно датировали 1345 г. Однако Д. Мурешан недавно доказал, что события резни в Фессалонике следует датировать 1346 г. [Muresan].

3. Говоря о спасении Николая Кавасилы во время зилотского бунта, он указывает, что тому чудом удалось избежать этих чудовищ [Demetrius Cyclones, ер. 87.11].

4. Эта гипотеза, впервые высказанная А. Ангелопулосом [ΑγγελόπουΛος, σ. 41], хотя и не основывается на прямом сообщении источников, кажется правдоподобной. Я думаю, что она вытекает из двух сообщений Кидониса. В «Монодии» Кидонис упоминает, что некоторые аристократы попытались избежать резни, прячась в домах соседей, колодцах, храмах и могилах [PG, 648В, § 6]. Разъяренная толпа легко могла обнаружить аристократов в домах, храмах и на кладбище. Например, Фармак был найден толпой в доме его родственника. Не исключено также, что «храмы» и «могилы» могут быть риторическими топосами. Колодец же (или цистерна) — это конкретное место, о котором Кидонис мог знать от свидетеля. В более позднем письме он сообщает, что Кавасила появился живой, словно «бог из машины» (θεός ώσπερ έκ μηχανής) [Demetrius Cydones, ер. 87.12]. Эта фраза могла подчеркнуть его появление из неожиданного места, например, из колодца. По крайней мере, такое объяснение кажется мне допустимым.

5. По выражению Дж. Баркер, это была «бомба» [Barker, 2003, р. 30].

6. Сперва он предположил, что речь была составлена в 1342-1344 гг. [Sevcenko, 1957, р. 168-169], а затем перенес время ее написания на 70-е гг. XIV в. [Sevcenko, 1962, р. 407-408].

7. Речь идет о Иоанне Кантакузине.