СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
ВОСТОКА И ЗАПАДА

АВАРЫ А НЕ РУССКИЕ, ФЕОДОР, А НЕ ГЕОРГИЙ

ЗАМЕЧАНИЯ НА СТАТЬЮ X. Μ. ЛОПАРЕВА.

В последнем выпуске Византийского Временника за минувший (1895) год была помещена статья нашего уважаемого сотрудника, X. Μ. Лопарева, «Церковное слово о русском походе на Византию в 860 году». Ревностный и неутомимый изыскатель, успевший связать свое имя с несколькими счастливыми находками в области древней и старинной русской письменности, а также и византийской, обратил свое пытливое внимание на один памятник церковного красноречия, хотя уже давно изданный в греческом подлинном тексте, но недостаточно разъясненный, а за тем совсем почти забытый. Ученые прошлых веков относили его довольно единодушно к VII веку, но при этом пускались в разноречивые и сомнительные догадки об авторе, которому усвоивали имя Георгия; самое содержание памятника для них не было настолько ясно, чтобы они могли дать ему совершенно очевидное историческое приурочение. Вследствие того их позднейший, многосведущий и достойный соревнователь, представитель возникавшей русской учености, преосвящ. Филарет Черниговский — нашел возможным дать такое истолкование смыслу памятника, которое неожиданным образом связывало его с первою страницею русской истории. Однако, мнение преосв. Филарета, высказанное им первоначально в 1864 году и повторенное затем неоднократно ¹, было, как выражается г. Лопарев, почему-то [84] «затерто и с тех пор не пускалось в оборот в ученой литературе». Выдвинув снова неразрешимый вопрос, X. Μ. Лопарев уже тем облегчил его обсуждение, что сделал доступным для всех желающих греческий первоначальный текст памятника, что снабдил его русским переводом. Мало того, при помощи заграничных ученых знакомств и сношений, он проверил оригинальный текст Слова — в той его части, которая представляла наибольший интерес, — по рукописям, недоступным для первоначального издателя (Комбефиса). И того мало, он привлек к делу и впервые напечатал старославянские переводы отрывка по двум спискам XVI-XVII века. Эти славянские переводы имеют, конечно, значение особых списков подлинника; своим свидетельством они устраняют возможность каких-либо излишних предположений о пропусках и лакунах — в местах, которые иначе казались бы подозрительными по своей неясности. Сверх перевода и текстов есть еще собственное исследование, в котором X. Μ. Лопарев представил много весьма ценных указаний; между ними есть такие, которые прямо ведут к окончательному решению вопроса об авторе и о времени написания Слова, следовательно и о самом его историческом приурочении. К сожалению, мы находим, что, напав на верные следы, X. Μ. Лопарев, все-таки не пошел по ним; увлеченный примером и авторитетом преосвящ. Филарета, он сбился в сторону от прямой дороги. Несмотря на новую очень ученую обстановку, мнение преосвящ. Филарета не может быть принято.

Первая ошибка исследования, помещенного в Византийском Временнике, имеет несколько методологический характер и заключается в том, что не было сделано систематического и полного сопоставления той части Слова, которая может быть приурочиваема к первому нашествию Руси на Царьград, с другим подлиннейшим памятником, несомненно относящимся к этому событию, то есть с Беседою патриарха Фотия «На нашествие Руси». Обращается внимание на частности, на отдельные черты и элементы рассказа, сходные в том и другом источнике, а нужен был такой последовательный анализ, который обнаруживал бы внутреннее построение каждого и соотношение частей в том и другом по связи хронологической и логической, а тем самым — единство или различие цельного исторического содержания. Отдельные признаки сходства значат мало, когда требуется доказательство тождества; тут нужно, чтобы самый [85] порядок, в котором они следуют, был и здесь и там одинаков. Одним словом, X. Μ. Лопарев должен был показать, что в обоих сообщениях или прямо обнаруживается или по крайней мере предполагается и одинаковое начало и то же самое развитие событий.

В Слове на положение Ризы Богоматери положение и ход дела представляется в таком виде: Византии угрожал страшный и опасный враг, но царь надеялся на помощь Божию и защиту Богородицы; он по этому с доверием принял предложение грозного «предводителя столь многих народов», когда тот вызывал его на свидание для утверждения состоявшегося мирного соглашения. К чему повело это свидание и состоялось ли оно в действительности, оратор не нашел нужным или удобным рассказывать в своем торжественном Слове, отсылая к другим сочинениям, в которых, следовательно, на сей счет предполагалось нечто значительное и знаменательное; он отговаривается тем, что подразумеваемый эпизод не относится непосредственно к предмету его речи. За то дальнейшее прямо входит в состав темы. Рисуется ужас, наведенный на столицу приближением врагов и опустошением окрестностей; царь со слезами молился во храме Богородицы близ Золотых ворот. Когда враги распространились перед городскою стеною и стали все грабить, не отличая святое от мирского, то своевременно, еще в начале распространения губительной болезни, благомыслящим людям пришла на ум забота о сохранении находившейся в Влахернском храме Ризы или одежды Богоматери: этой святыне, очевидно, угрожала наиболее близкая опасность от врагов. Подробно описывается процедура извлечения святыни — в присутствии царя и с участием патриарха — из заключавшей ее раки и за тем перенесение ее в безопасное место — внутрь города, в храм Св. Софии. Она остается там до удаления врагов. Возвращение ее на старое место в торжественной процессии, с царем и патриархом во главе, составляет главное содержание Церковного Слова; оратор не забыл сообщить, что в воспоминание именно этого нового положения Ризы Богородицы постановлено было в соответствующий день совершать ежегодно церковное празднество во Влахернах. О том, чтобы Ризу Богоматери носили вокруг по стенам для отвращения опасности, угрожавшей городу, совсем нет речи. Можно сказать, что здесь не Риза Богоматери спасает, а ее спасают; ее удаляют из [86] более доступного врагам места при появлении их в виду городских стен, и возвращают на старое место, когда враги ушли и опасность миновала. Иначе представляется сущность и последовательность всего в Беседе Фотия. Нападение врагов совершенно неожиданно, внезапно; никаких предварительных переговоров и сношений Руси с Греками пред тем не было; когда они приблизились к столице, царь отсутствовал, находясь в походе против других отдаленных неприятелей; о мерах для охранения Влахернской святыни нет ни малейшего намека, не ее спасают, а ею пользуются как надежною охраною против врагов и носят ее по стенам вокруг столицы, при чем процессия идет, конечно, не от Св. Софии к Влахернам, что было бы внутри города; отступление врагов не предшествует процессии, а следует за нею и т. д. Останавливаться ли после этого на той характеристике неприятельского вождя в Церковном Слове, которая так затрудняла и смущала самого X. Μ. Лопарева? Важно не то, что предводитель один, а русских предводителей при нашествии 860 года быдо двое, а скорее то, что у Фотия настойчиво выставляется на вид ничтожество единичного народца, явившегося дерзко пред христианскою столицею, в Церковном же Слове говорится о вожде столь многих народов.

2) Итак в Слове и в Беседе говорится о двух различных событиях. Что две осады города, описываемые здесь и там, относятся и к различным эпохам, на это также есть довольно выразительный намек. Важна именно та черта предполагаемой беззащитности Влахернского храма, какая характеристично проявляется в Слове на положение Ризы и отсутствует в Беседе Фотия. Когда Влахернский храм со своею святынею был также защищен стеною, как и другие части города, когда он находился внутри надежной ограды, тогда не было необходимости при виде врагов прежде всего думать об удалении его сокровищ в другое место, что по отношению к Святой Раке представляло, как видно из Слова, большие затруднения и неудобства. Но в первоначальный период своего существования Влахернский не был храм в таком защищенном положении; в продолжении 170 лет после постройки он оставался вне городских стен, вне системы оборонительных сооружений, возведенных при царе Феодосие II-м. Только при царе Ираклие, после большого аварского нашествия летом 626-го года, северо-восточная выемка между Феодосиевою стеною и Золотым [87] Рогом, где находился храм Богоматери, была обнесена особою стеною, которая и получила название Ираклиевой. В Пасхальной хронике под шестнадцатым годом правления Ираклия (= 627) мы читаем (Chron. Pasch., Paris p. 397. Bonn., р. 726): «в этом году выстроена стена около дома госпожи нашей Богородицы», при чем следует прибавка, сообщающая бóльшие подробности: «построена стена во Влахерне, и заключен был внутри храм Пресвятой Богородицы и святая рака, а прежде он был вне стены» ². Затем новые работы с целию лучшей обороны Влахерн совершались в царствование императора Феофила (829-842), о чем свидетельствует сохранившаяся до ныне надпись с его именем ³. Лев V армянин ранее того возвел новую стену еще далее на север от Влахернского храма ⁴. Нужно думать, что за этою двойною оградою Влахернский храм был обеспечен против хищничества врагов, так что такие меры предосторожности, какие описываются в Слове, были бы уже излишними. И в самом деле, когда под столицею после являлись болгарские или же западные крестоносные полчища, не особенно расположенные щадить христианскую святыню, то они обыкновенно останавливались у Космидия, то есть у церкви Св. Бессребренников Козьмы и Дамиана, расположенной севернее Влахернского храма. На основании вытекающих отсюда соображений эпизод, описываемый в Слове на положение Ризы, приходится относить ко времени аварских нашествий, не позднее 626-го года.

3) Х. Μ. Лопарев, обнаруживая широкую начитанность в византийской литературе, старается определить отношения к изучаемому им слову на положение Ризы Богоматери других однородных памятников, а также летописных сообщений, касающихся предмета. При этом ему удалось напасть на один из тех верных следов, ведущих к решению всего вопроса, о каких мы говорили в начале. Он впервые указал, что общедоступный печатный текст [88] хроники Георгия Амартола (по изданию Муральта) при описании святыни, перенесенной некогда в Царьград, употребляет выражения, явно заимствованные из Церковного Слова — по свойственному этой хронике приему мозаичных вставок. Нашему исследователю было хорошо известно, что есть две редакции хроники Георгия: одна первоначальная, кончающаяся 842 годом и составленная по общепринятому мнению ранее 860-го года, и другая позднейшая распространенная и продолженная до 948-го года. Распространения, внесенные в первоначальный текст путем интерполяций, X. Μ. Лопарев, согласно с результатами нашего исследования «о хронике Логофета», готов усвоивать именно Симеону Логофету, жившему во второй половине десятого столетия. И вот теперь нужно было только поставить вопрос, принадлежит заимствованный из Слова отрывок первоначальной редакции хроники Георгия или же только позднейшей дополненной, чтобы получить ключ к разрешению загадки. Если отголоски Слова найдутся в первоначальной редакции, то ясно будет, что Слово на положение Ризы сочинено ранее 860 года и никак не могло иметь в виду русского нашествия. X. Μ. Лопарев утверждает, что заимствование в хронике из Церковного Слова сделано только интерполятором, а не самим Георгием, и признаемся, этим нас несколько удивляет. Он имел под рукою наше исследование о Логофете и отчасти им воспользовался, а в этом исследовании тот именно параграф хроники Георгия, в котором содержится упоминание о перенесении Богородичной Ризы в Константинополь, отмечен как §, принадлежащий к первоначальному составу хроники Амартола. Это есть § 11 в обозрении царствования Льва I-го: см. Muralt, Georg. Chron., pag. 512. Ha стр. 106-й нашего исследования, помещенного во втором томе Византийского Временника, сказано: «§11 принадлежит подобно предыдущему первоначальному тексту». Правда, указание наше могло показаться голословным, но его легко было проверить и по статье де-Боора, на которую мы там ссылаемся, и другими совершенно доступными путями. Если бы X. Μ. Лопарев сделал нам запрос, то мы не отказались бы дать раз]яснения, которые приводим теперь — уже в виде опровержения. Он прежде всех других должен был почувствовать всю важность своего заявления по отношению к основной теме исследования; для других, а в том числе и для меня лично, она выяснилась только при внимательном чтении [89] уже печатного текста его статьи. Вот что я нахожу в своих старых заметках о разночтениях двух древнейших Коаленевых списков хроники Амартола сравнительно с текстом Муральта:

Cod. Coislin. 310. Καὶ τῆς Θεοτόκου ἡ ἐσϑὴς εὑρεϑεῖσα ἐν Ἱερουσαλύμοις παρά τινι εὐλαβεστατῃ γυναικὶ ἑβραίδι καὶ παρϑένῳ ἱερῶς διαφυλαττομένη καὶ ἐν Κ. Π. ἀποκομισϑεῖσα ἐν Βλαχέρναις ἀπετέϑη, ἔνϑα ὁ βασιλεὺς ναὸν οἰκοδομήσας τῆς ϑεομήτορος καὶ σωρὸν ἐκ χρυσοῦ καὶ ἀργυρίου κατασκευάσας κατέϑετο ταύτην. ἥτις ἐξ ἐρίων εὐφϑάρτων ἐξυφασμένη καὶ ὁ στήμων ὁμοειδὴς καὶ ὁμόχροος ἀδιάφϑορος ἐστι καὶ ἀδιάλυτος, μέχρι νῦν τὸ ϑαῦμα τῆς ἀειπαρϑένου σαφῶς κηρύττουσα.

С самыми ничтожными отличиями тот же текст повторяется и в Coislin. 305. (Ἔνϑα ὁ αὐτὸς βασιλεὺς… ἀφϑάρτως вместо εὐφϑάρτων, ἀλώβητος вместо ἀδιάλυτος). Все это опять-таки с некоторыми неважными вариантами перешло и в позднейший распространенный текст хроники Амартола, вовсе не составляя в нем новости или вставки. Можно сказать только то, что сопоставление содержащегося в Слове описания Ризы (§ 12 стр. 604 у Лопарева): ἡ δὲ ἐσϑὴς ἡ ϑεία ἐξ ἐρίων εὐφϑάρτων ἐξυφασμένη, καὶ ὁ στήμων γὰρ καὶ ἡ κρόκη ἔριόν ἐστι ὁμοειδὲς καὶ δμόχροον и т. д. — не с Муральтовским текстом, а с наиболее древним рукописным — еще ярче обличает взаимное их родство. Итак, Слово написано гораздо ранее 860-го года, потому что следы его отрываются в первоначальной редакции хроники Георгия монаха ⁵.

4) X. Μ. Лопарев (стр. 586) пишет, что вопрос об имени автора Слова пока не может считаться окончательно установленным. Напрасная скромность! На основании тех данных, которые им собраны, вопрос теперь может быть решен с полною несомненностью. Мы видим (стр. 584), что соображение, по которому Комбефис, первый издатель, приписал Слово Георгию Никомидийскому, имело весьма шаткую опору. В единственной рукописи, которая была у Комбефиса, в заглавии нет имени автора, а только в оглавлении кодекса это произведение помещено в числе сочинений Георгия — посредством отметки τοῦ αὐτοῦ (того же). Очень хорошо известно, что такие позднейшие оглавления часто бывают обманчивы — и нет [90] нужды разъяснять, почему. Теперь X. Μ. Лопарев приводит целый ряд кодексов, в которых Слово читается с определенным именем автора, стоящим пред самым началом текста. В Баварском сборнике, в Туринском, в трех Афонских — Ватопедском, Иверском, Лаврском — автором называется Феодор (пресвитер Великой церкви и) Синкелл. На Афонские списки указание делается впервые — впрочем со ссылкою на недавно появившееся на новогреческом языке издание житий святых Дукаки (Синаксарист). Оно может быть проверено и подкреплено еще более новым каталогом Афонских библиотек, первая часть которого появилась в Англии ⁶. Всюду называется Феодор. X. Μ. Лопарев опять пошел против своих лучших сведений, оставаясь при старых авторитетах, державшихся имени Георгия по традиции и по скудости данных, теперь восполненной. Он думает, что в числе известных ему Феодоров, бывших синкеллами, трудно было бы отыскать подходящее лице, современное тому или другому нашествию врагов на Царьград и потому способное описать событие в качестве очевидца. Но несомненно, есть один Феодор синкелл, хотя и опускаемый всеми из виду, но бывший и современником и очевидцем аварского нашествия при царе Ираклие в 626-м году. Мы находим его в числе послов, отправленных для переговоров к кагану, по его требованию, при самом начале осады. В Пасхальной хронике (pag. 394 Пар. 721 Bonn.) названы пять человек: Георгий патрикий, Феодосий патрикий и логофет, Феодор боголюбимейший синкелл — Θεόδωρος ὁ ϑεοφιλέστατος σύγχελλος — и еще двое других менее значительных: комментарисий и секретарь, γραμματεύς. Если относить описываемое в Слове нашествие врагов и последовавшее временное перенесение Влахернской святыни в Св. Софию ко времени Ираклия, на что уже имеются основания в соображениях, касающихся состояния северной городской стены в разные эпохи, то этот боголюбимейший синкелл Феодор и будет тем пресвитером Великой церкви и синкеллом Феодором, который именуется в надписаниях Слова на положение Ризы Богоматери. Кстати мы можем указать здесь другое произведение уже чисто исторического характера, которое мы в уме своем и в рукописных заметках [91] давно приписывали именно Феодору Синкеллу. Разумеем рассказ о той же самой осаде Царьграда Аварами и Персами в 626-м году, своею подробностью и наглядностью изображения лиц и обстановки даже превосходящий тоже весьма обширную повесть, вошедшую в состав Пасхальной хроники. Рассказ этот издан довольно давно кардиналом Маu (Nova Patnun Bibliotheca. T. VI. Romae. 1853), но обыкновенно им не пользуются историки, не исключая самых внимательных к свидетельствам очевидцев ⁷. И здесь сообщается о требовании кагана, чтобы ему присланы были послы для выслушания условий, на которых он согласится пощадить город, но послы — в количестве четырех — почему-то прямо не названы, трое обозначены прикровенно библейскими именами, а один отмечен намеренным умолчанием. Молодой царь, сын Ираклия, остававшийся в столице при удалении отца для похода внутрь Персии, после совещания с патриархом, посылает Сомнана и Елиакима и Иоаса (= Иосафата), а четвертого я охотно обойду, так как и Езекие послал [92] трех к Рапсаку Вавилонскому: τὸν γὰρ τέταρτον ἑκὼν ὑπερβήσομαι, ἐπείπερ τρεῖς καὶ Ἐζεκίας ἔστειλε πρὸς ‛Ραψάκην τὸν βαβυλώνιαν. Указание на четвертую книгу Царств (18, 12), откуда взяты и имена. Между тем автор повести именно в описании пребывания послов у кагана говорит как очевидец: «мы видели какого-то ужасного протея, демона в образе человеческом, отвратительного по виду и по своим повадкам. Какая нечистоплотность! Какая одежда! Что за постыдные и ужасные речи мы слышали» и т. д. Кто же из четырех указанных лиц был автором, выразившим общие чувства? Очевидно тот, который намеренно скрыл или же выдал себя прозрачным оборотом умолчания, а что это было лице духовное, можно догадываться и по характеру его литературных приемов и по степени образования, едва ли для мирских сановников тогда доступного. К церковным сановникам из числа послов принадлежал только синкелл Феодор ⁸. И вот, благодаря указаниям в статье X. Μ. Лопарева, которыми он сам, к сожалению, не воспользовался, мы получаем живое лице с правами на то, чтобы имя его было внесено в историю византийской исторической литературы. Феодор Синкелл есть не только автор Слова на положение Ризы, но и автор особого подробного сказания об осаде 626-го года.

Теперь нам остается точнее определить момент, к которому относится Слово. Повесть о нашествии безбожных Аваров и Персов и постыдном их отступлении, изданная Маи, посвящена страшному эпизоду июльских и августовских дней 626-го года, но подробности, какие сообщаются в Слове, не укладываются в те же самые рамки — ни по содержанию, ни хронологически. Затруднения, мешающие приурочивать Слово к осаде 626-го года, отчасти выставлены на вид X. Μ. Лопаревым; они становятся еще значительнее теперь при сличении Слова с этим другим произведением того же самого автора, так как в сем последнем нет ни малейшего намека ни на предшествовавшее нападению свидание кагана с царем, ни на перенесение Влахернской святыни внутрь города. Не говорим о том, что в Слове, конечно, разумеется [93] действительно правящий государь, а в Повести выступает на сцену обладающий титулом, но не властию «младший царь» (ὁ νεώτερος βασιλεύς). Однако все недоумения устраняются очень просто. Не нужно забывать, что нашествие Аваров на Константинополь при Ираклие было не однажды, что осаде 626-го года предшествовал набег 619-го года, сопровождавшийся такими обстоятельствами, которые достаточно могут объяснить меры, принятые для спасения Влахернской святыни. К сожалению, мы не имеем таких же подробных сказаний об этом эпизоде 619-го года, как повесть о 626-м годе, вставленная в Пасхальную хронику и особое сказание о том же, изданное кардиналом Маи; стихотворное произведение Георгия Писиды об Аварской войне сосредоточивает внимание тоже на позднейшем событии. Вследствие того прямого упоминания собственно о перенесении Влахернской Ризы мы все-таки не встретим, но момент, когда оно было весьма уместным, можно отметить и при наличных данных.

Вот что рассказывают составитель Пасхальной хроники и патриарх Никифор в своей истории, согласуясь в общем и дополняя взаимно друг друга в подробностях. В одиннадцатый год царствования Ираклия, что соответствует 619-му по P. X., предводитель аварской орды, наводившей в продолжении нескольких поколений ужас на Византию, обратился к царю Ираклию с предложением личного свидания для заключения мира и для скрепления дружбы и союза. Предложение было принято, назначено место для съезда вблизи так называемой Длинной стены, возведенной некогда царем Анастасием на расстоянии приблизительно 50 верст на запад от столицы между Силиврией (Силиври) на Мраморном море и Деркосом — на Черном. В первых числах месяца июня царь выехал из города, его сопровождала большая масса народа, имевшая совсем не воинственный, а мирный характер, так как состояла из землевладельцев и клириков, из столичных лавочников и рабочих, из димотов обеих партий цирка; предполагалось отпраздновать радостное событие веселым конным ристанием и другими зрелищами. Каган с своею ордою стоял по ту (от Константинополя) сторону Анастасиевой стены, по близости от нее, в Гераклее (Ески-Эрегли); Ираклий остановился в Силиврии, за которою начиналась стена. Свидание должно было последовать в Гераклее, но оно все-таки не состоялось. Царю дали знать, что против него устроена [94] засада, что в лесистых и холмистых местностях около Длинной стены скрываются отряды варваров, предназначенные для того, чтобы обойти его сзади и захватить в плен со всею свитою. Вероятно и каган в свою очередь догадался, что его замысел, если таковой существовал, выведен наружу, и что император не явится. Как бы то ни было, в назначенный для свидания день — это было 5-е июня — утром каган выехал пред своею ордою, подал знак своим хлыстом, и вся конная масса устремилась вперед, за Длинную стену, только каган с немногими остался позади ее. Император подвергался крайней опасности и спас свою жизнь только быстрым бегством, которому сами византийцы приписывают постыдный характер; он переменил царскую багряницу на простое и убогое рубище бедняка, а царский венец, чтобы не потерять его, привязал к локтю руки. Вслед за ним в тот же день к вечеру враги прискакали к Золотым воротам и начали грабеж окрестностей, который, конечно, продолжался не один день. Уведена была в плен громадная масса мирного населения, добычей неприятеля сделались все принадлежности готовившегося позорища. В части города, прилегающей к Влахернам, была ограблена расположенная от храма Богоматери далее на север церковь Св. Козьмы и Дамиана. Авары обошли северную оконечность Золотого Рога в местности нынешних Сладких вод и разбойничали по ту его сторону — в Пере; унесли всю утварь из храма Архангела и разбили в куски самый святой престол (трапезу). О том, как уцелела великая святыня близ лежащей Влахернской церкви, в хрониках ничего не сказано... Но за то совершенно понятными и ясными становятся побуждения, по которым автор Церковного Слова, указав на самоотвержение императора в надежде на Божию помощь решившегося на свидание с вероломным и свирепым врагом, не захотел останавливаться на дальнейших подробностях — до приближения диких полчищ к городским стенам. В свою очередь его дальнейшие сообщения о перенесении Ризы восполняют умолчание хроники и патриарха Никифора, занятых преимущественно военнополитическими событиями. Так же как и другие, Феодор Синкелл хорошо был знаком с разноплеменным составом армии аварского кагана и сам в другом сочинении говорил о славянах, находившихся под его державою. От того каган у него — вождь стольких народов: καϑηγούμενος τοσούτων ἐϑνῶν. Под патриархом [95] paзумеется Сергий, единогласно прославляемый всеми, как светильник веры и церкви. Все прочее не требует объяснений.

Как мы теперь узнаем из недавно изданного древнего Типика (Устава) Константинопольской Великой церкви, в пятый день июня совершалась церковная лития в воспоминание варварского нашествия ⁹: набег 619-го года, значит, оставил по себе долгую память. Но последование об одежде Пресвятой Девы, хранящейся во Влахернах, относится и здесь, и в других подобных книгах к 2-му дню июля, при чем объяснительное сказание гласит только о первоначальном положении Ризы при царе Льве. Лития совершается в церкви Св. Лаврентия и затем во Влахернском храме ¹⁰, как это было и при втором положении в 619 году. Следовательно, Риза Богоматери оставалась в храме Св. Софии в продолжение почти целого месяца, в чем нет ничего странного. Что касается 25-го июня, то в этот день воспоминалось спасение города от Сарацинского нашествия, когда враги окружили город с суши и моря. К русскому нашествию тут едвали есть какое отношение: чтение Σαρακινῶν καὶ τῶν ‛Ροῦν ¹¹ во второй части скорее всего простая неисправность рукописи, долженствующая исчезнуть, когда отыщется лучший манускрипт. Не нужно увлекаться такими сомнительными призраками.

Прибавим, что во второе аварское нашествие при Ираклие Риза Богоматери, повидимому, оставлена была на своем месте, несмотря на то, что стены, ограждающей Влахернский храм, еще не было. Правда, что при дошедших до него известиях о новой опасности, угрожавшей столице с севера, царь Ираклий, находившийся в отдалении, рекомендовал в числе прочих мер — устройство рвов и палисадов и даже возведение новой стены (Георгий Писида), но последнее требовало времени, которое нашлось только после осады. В Пасхальной хронике прямо замечено, что и на сей раз была сожжена церковь Козьмы и Дамиана во Влахернах и церковь Св. Николая; что же касается храма Богородицы и Св. Раки, то враги, хотя и вошли в храм, но не сделали никакого вреда ¹²; объясняется это заступлением Св. Девы, так благоизволившей.

В. Васильевский.

Комментарии

1. Х. Μ. Лопарев цитует «Исторические обзор песноцевцев и песнопения греческой церкви». Чернигов, 1864. Но мы находим то же самое в «Историческом учении об отцах церкви — как в первом издании, так и во втором — посмертном — 1882 года (т. II, 260 стр.).

2. Ἐκτίσϑη τὸ τεῖχος ἔξωϑεν Βλαχερνῶν, καὶ ἀπεκλείσϑη ἔσωϑεν ὁ ναὸς τῆς παναγίας ϑεοτόκου, καὶ ἡ ἁγία σορός. πρῴην γὰρ ἕξωϑεν τοῦ τείχους ἦν.

Прибавка в Ватиканской рукописи приписана на поле более новою рукой, и в Боннском издании помещена внизу страницы между вариантами. Ср. Nicephor, De rebus post Mauric. gestis, pag. 18 ed. de Boor, 21 Bonn.

3. Mordtmann, Esquisse topographique de Constantinople (Lille, 1882), pag. 36. Ср. также приведенный в статье Х. Μ. Лопарева текст из Повести о Феофиле, изданной В. Э. Регелем (W. Regel, Analecta byzantino-russica, pag. 40. Визант. Врем. II, 613).

4. Mordtmann l. с. со ссылкою на хронику Симеона Магистра.

5. Чтобы в Повести о Феофиде (W. Regel, Analecta byzantino-russica, p. 40) были заимствования из церковного Слова, этого мы не находим; иначе тут был бы новый аргумент в пользу древности последнего, ибо все царствование Феофила в одном из Коаленевых списков подлинного Амартола изложено по Повести.

6. Catalogue of the Greek manuscripts of Mount Athos bу Spyr. P. Lambros. Cambridge, 1895, I pag. 44 № 554. 24: Θιοίώρου πρεσβυτέρου μεγάλης ἐκκλησίας (Григориата); pag. 346, № 3682, 17: тоже самое надписание (Дионисиата).

7. Подразумеваем Ranke, Weltgeschichte В. V, 34 и Вury, History of later Roman empire II, 239. При этом случае будет кстати сделать следующее замечание, не лишенное важности. Из сравнения отдельной повести, которую мы приписываем Феодору Синкеллу и которая была открыта и напечатана кардиналом Маи, с несомненною наглядностью обнаруживается существование большого пропуска в сказании Пасхальной хроники, до сих пор незамеченного. По совершенно отчетливым отметкам в повести Синкелла, осада 626-го года продолжалась десять дней начавшись во вторник 29 июня (день недели указан в сказании, а число месяца в Пасхальной хронике). В Пасхальной хронике рассказ доведен до понедельника следующей недели, что по повести Феодора Синкелла есть седьмой день осады (= 4 августа); восьмой день (5 августа), на который по Феодору Синкеллу падает приготовление славянских однодеревок, спущенных потом в Золотой рог, и девятый день (6 августа), ознаменованный упорною борьбой на суше и на море, совершенно пропущены в Пасхальной хронике; от утра понедельника она прямо переходят к событиям последнего дня осады, в который по Синкеллу действительно произошло потопление славянских судов в Золотом Роге против Влахернского храма; при этом в Пасхальной хронике дело представлено так, как будто в понедельник (4 августа) не только спущены были и потоплены славянские однодеревки, но последовало и самое снятие осады, которое на самом деле приходится на 7-е августа, на четверг. Если всмотреться внимательнее, то найдутся и грамматические следы лакуны, которую приходится считать довольно обширною. На стр. 724 (Bonn.) читается следующее: τῇ οὖν νυκτὶ δευτέρας (понедельника 4 августа) διαφαούσης ἠδυνήϑησαν αὐτῶν μονόξυλα διαλαϑεῖν τὴν σκοῦλκαν ἡμῶν καὶ περάσαι πρὸς τοὺς ἐπόντισαν καὶ κατέσφαξαν πάντας τοὺς ἐν τοῖς μονοξύλοις εὑρεϑέντας Σκλάβους (В понедельник, когда начало светать, их (славян) однодеревки успели пробраться мимо нашей сторожи и переплыть на другую сторону к.... потопили и перебили всех в славянских однодеревках). Очевидно, что перед словом ἐπόντισαν есть пропуск, существительное к члену τοὺς отсутствует. Пропал, вероятно, целый лист оригинальной рукописи.

8. Если сочинитель отдельного сказания вместо пяти насчитывает только четырех послов, то, вероятно, он совсем не причисляет к послам простого секретаря, грамматевса. Этим устраняется и предположение об авторстве сего последнего, которое иначе было бы возможно.

9. А. Дмитриевского, Описание литургических рукописей, хранящихся в библиотеках Православного Востока. Том I. Τυπικά. Часть первая, стр. 78-79. Киев, 1895.

10. Там же, стр. 86.

11. Там же, стр. 83.

12. Chron. Paschal. р. 397 Paris. 726 Bonn.